Другое „7 апреля”

Opinile evidențiate în acest articol aparțin exclusiv autorului. Aceste opinii nu reflectă pozitia postului Publika TV sau a siteului Publika.MD.

Ниже опубликована глава романа-притчи „XXI хромосома”. Реальные события 7 апреля 2009 г.  послужили автору лишь объектом вдохновения. Мотивом революции  в романе является протест секс-меньшинства – ЛГБТ.  Роман можно полностью прочитать по ссылке https://ridero.ru/books/xxi-ya_khromosoma/ или приобрести в сети книжного магазина Librarius.        

                                                       IX                                                                                 

Революция началась тотчас, как только мы с Полковником сели обсуждать в  подвальном  баре  на  углу  главной  площади столицы план будущего фарм-клуба. Буйствовали на площади в последние годы часто, в основном против нарушения прав человека и затягивания европейской интеграции. Появились даже дежурные бунтари, которые за десять долларов могли обеспечить страстными воплями и энергичными телодвижениями любое мероприятие правого или левого толка. Они обычно первыми покидали ряды демонстрантов и со спокойной совестью пили дешёвое пиво совсем рядом, под стенами административных зданий.

Нам как раз подавали чай, мне – с мёдом, Полковнику – с вареньем, когда полуденный новостной блок включил прямую трансляцию с площади. Полковник отметил:

– Так-так… Для секс-меньшинств многовато народу будет!

Он попросил бармена сделать звук чуть громче, чтобы можно было разобрать слова быстро тараторящего репортёра.

– Стоило бы выйти! – предложил Полковник, и я согласился. Было интересно сравнить телевизионную картинку с реальностью.

Пока мы поднимались по крутой винтовой лестнице, я успел резко ответить: «Откуда мне знать!» на звонок Мойше, который на всех парусах возвращался из командировки в бурлящую столицу.

Площадь встретила нас преувеличенным отражением только что увиденного на экране. В кадр не попали разве что собравшиеся зеваки на каштановой аллее у края площади. На нас, словно на выбегающих из подтрибунного помещения игроков, навалился гул толпы с отдельными раздирающими криками.

– Вот она, основа новой демократии… Права меньшинств… сексуальных, в первую очередь! – Полковник  указал на  группу молодых людей. – Товарищи лесбиянки, трансвеститы, геи и прочие!

На невысокой эстраде посреди площади Писатель и девушка с очень знакомым лицом, одетая в лёгкую куртку мраморно-красного цвета, общались через громкоговорители с прибывающей толпой. Они держали перед собой плакат с розовым треугольником, обвитым зелёными листьями, похожими на виноградные. Я помахал рукой в сторону Писателя, и он, заметив меня, радостно улыбнулся, издалека отвечая на приветствие. Полковник хмуро отвернул голову, словно знать не знал нашего общего друга.

– Кто почувствовал вкус свободы, тот уже никогда от неё не откажется! – с хорошо поставленным голосом вещал Писатель. – Мы больше не допустим травли, нападения на офис ЛГБТ и его отдельных членов!

Писатель возглавлял коалицию оппозиционных партий, поддерживающих митинг – так по крайней мере ранее утверждал телерепортёр.

– Мы не боимся! Мы не дадим себя шантажировать! Нам будут адвокатировать ПАСЕ и ЕС,– вторила Писателю девушка, в которой я наконец узнал известную телеведущую. Она была не только лицом известного рейтингового канала, но и «настоящим лицом ЛГБТ».

– Ну-ну,– понуро заметил Полковник,– не «защищать», а «адвокатировать»!

На огромном экране позади эстрадного помоста менялись фотографии говорящих голов: политические комментаторы оппозиционного канала объясняли по студийному телефону суть волнений. Президент подписал ущербный для ЛГБТ «Закон о недискриминации». Глава государства осмелился напрочь вычеркнуть из документа «гендерную идентичность», а из первой статьи закона исключил понятие «сексуальная ориентация».

К площади парами и небольшими группами подходила молодёжь. Вскарабкавшись на плечи своих парней, как на послушных осликов, разгорячённые лицеистки широко размахивали флагами республики. Резво шагающие молодые люди были одеты в футболки с Месси, Роналду и другими звёздами Лиги чемпионов. С разных сторон раздавались нервные свистки, словно малоопытный судья то и дело останавливал игру. «Президента на мусор!», «Долой диктатуру и диктатора!», «Вон!» – кричали люди, и их крики порой переходили в общее скандирование: «Свобода! Свобода!». За какие-то полчаса «настоящее лицо» ЛГБТ сумело организовать шествие в сторону Президентского дворца, перед которым уже стояли серые ряды полицейских со щитами. Командиры в полном обмундировании метались туда-сюда перед личным составом и громко кричали по рации. Самые смелые из бунтующих топтались на изумрудной лужайке за низкими разборными заграждениями напротив Дворца, где месяц назад стояли ещё палатки их врагов – «талибов» из православной радикальной организации «Святой Георгий». В авангарде шествия шли дети – старшеклассники с нарисованным на лице триколором, за ними – те, кто постарше, держа пальцы растопыренными в качестве символа победы.

– Слишком много народа для тусовки геев,– повторил Полковник со знанием дела и кивком головы указал по направлению бара. – Их заявленные причины – чушь, выеденного яйца не стоят. Им же закон подписали, шутка ли… Политическая премьера для СНГ!

Два-три коммерческих канала уже передавали онлайн с места события, а когда принесли кофе – мне большое американо,  а Полковнику эспрессо – на Си-эн-эн появился первый репортаж  о  разгневанном  народе  на  окраине  бывшей  империи, где «настоящее лицо» в обтянутой комиссарской куртке давало интервью на фоне блестящих полицейских щитов и Президентского дворца. Полковник нажал на пульт и хитро улыбнулся: другой местный канал показывал Писателя, который надрывался, призывая людей не поддаваться на провокации, вернуться обратно и не идти на Дворец.

– Нестыковочка? – поинтересовался я.

Полковник покачал головой:

– Да нет, скорее всего, наоборот! Хитро «выфактуренный» сценарий!

Он порылся в своем планшете и вывел на экран обложку книги американского автора.

– Не читал? В книжном магазине через квартал в свободной продаже! Уже четверть века по этой книге готовят цветные революции. От Тяньаньмэня до «арабской весны». Суть – госпереворот по Троцкому, только профиль демократический.

– И что, неужели никто не знал, что случится? Аккредитация иностранных журналистов шла же большой волной… Не насторожило?

– Насколько я информирован,– Полковник сделал последний глоток из миниатюрной чашечки,– Президента ещё три недели назад предупреждали, но разве кто-то верит сейчас конторе?[1]

Теперь камера снимала крупным планом первый ряд стражей порядка: молодые неуверенные лица, скорее всего, поднятые по тревоге курсанты из Полицейской академии. Зазвонил телефон, и на экране появилось – причуды неблагополучного дня! – имя дочери.

– Папа,– голос раздался, как будто из её далёкого детства,– я сейчас в дороге… Еду домой!

Дочь была в общем-то понимающим и послушным ребёнком, никогда не загоняла меня в безвыходное положение. Однажды я уронил её из санок на снежной тропинке неподалёку от садика, а она даже не пикнула, не позвала, просто дождалась, сидя в сугробе, когда я вернусь. В седьмом классе она первый раз обратилась ко мне с серьёзной просьбой перевестись в другую школу, потому что конфликтовала с учительницей математики. Я даже не стал разбираться в случившемся, добился подписи министра, зная наперёд, что дочь права и что даром буду трепать нервы, напрягая бюрократию учебного заведения! Парни, с которыми она встречалась, как появлялись на  горизонте  жизни, так же  исчезали, словно  в параллельной реальности. Плакала она всего один раз, в пятнадцать лет, когда по настоянию Кати я не пустил её с друзьями на новогоднюю дискотеку нового тысячелетия. Я никогда уже не смогу вытеснить из памяти горькие всхлипы дочери: «Это же миллениум!» и её трясущуюся голову на моём  плече.

– Я в автобусе по дороге домой,– повторила она, принимая затянувшуюся паузу за плохую связь,– мы как раз подъезжаем к границе!

– По какому случаю?.. То есть я хотел спросить, почему не предупредила?

– Ну, пап, ты как будто не знаешь, что у нас происходит?!

Этого ответа я как раз и боялся. В эфире перебирали гитарные струны под общий задорный смех.

– Я тебе перезвоню, как только приеду… – и телефонная морзянка сквозь нахлынувшую тревогу.

Полковник только многозначительно поднял брови, когда я пересказал суть диалога.

– Значит, всё по-настоящему,– задумчиво подытожил он и вновь переключился на Си-эн-эн. Дочь не отвечала, возможно, как раз проходила таможенный контроль.

С одобрения Полковника я решил позвонить Рыцарю, но никто не ответил ни на основной, ни на запасной телефон. Вдруг Полковник дёрнулся и привстал. Камера выхватила из толпы группу людей в масках «Звёздных войн», которая, вызывая смех и крики энтузиазма, методично, словно особый отряд, прокладывала себе в толпе дорогу к Дворцу. Впереди маячила зелёная голова Йоды, за ней махали руками, скакали и дурачились бородатый Чубакка и красноватый Маул.

– Не ходи за мной! – резко бросил Полковник, но я ослушался и ринулся вслед, прыгая через ступеньки, показав жестом бармену, что рассчитаемся позже.

Мы прошли вдоль каштановой аллеи по краю плаца, там было меньше народа, и приблизились к Дворцу с правой торцевой стороны, где строительный забор отделял часть ремонтируемой улицы. Полковник сделал мне знак остановиться, а сам зашёл за угол. За забором человек в мерзкой маске тускена ломом вместо меча выламывал и аккуратно складывал в кучу булыжники. Рядом лежали три тяжелых рюкзака, набитых камнями.

– Чем занимаемся, земляк? – спросил вдруг появившийся рядом с трудягой Полковник.

– Тебе-то какое дело?! – послышался рык из-под маски.

Трубчатые  и  пластмассовые глаза  тупо глядели на непрошеного гостя. Одной рукой Полковник взялся за лом, который тускен тщетно пытался вырвать, а другой хладнокровно нащупал пуговицу на костюме в области груди. Он стал крутить пуговицу, и лом как будто сам по себе упал со звоном на мостовую. Такого Полковника я не знал. Я ни разу не видел его за своей настоящей работой.

–      Ну-ка пошли! – Полковник толкнул тускена в сторону зелённого строительного вагона.

Он задержался за дверью вагона не более минуты, вышел, посмотрел по сторонам и, закрыв за собой дверь, с отвращением бросил маску под забор.

– Я же говорил… наломают они дров! – нервно заключил Полковник, когда мы возвращались с площади в бар.

Писатель продолжал звать людей назад, предупреждая об уголовной ответственности через хриплый громкоговоритель, у которого садились батареи. В это время Си-эн-эн передавал сводку с лестничного марша Дворца, где полицейские кордоны с трудом сдерживали натиск толпы у парадного входа. «Настоящее лицо» ликовало рядом с зелёной маской Йоды. «Джедаи» начали бросать в полицейских белые шары из скомканной бумаги, а затем пустые банки из-под пива. Бросали вяло, как камушки в пруд на пикнике. На отечественных каналах повторяли анонс о скором выступлении Президента, однако оно задерживалось. Дочь не отвечала на звонки. Зато позвонил Однорукий и спросил, всё ли, что показывают по телевизору, соответствует действительности.

– Тебя послать?

– Всё понял! – ретировался лейтенант.

– О-го-о-о-нь! – и ещё раз: О-го-о-о-нь! – послышался дикий крик длинного, знакомого по ток-шоу депутата от оппозиции с самого нижнего порога лестничного марша Дворца. Подхваченный телевизионными каналами, он будет растиражирован как пафосная цитата начала исторического события.

В широкие зеленоватые окна Президентского дворца полетели первые булыжники. И резкий, режущий ухо звон разбитого стекла тоже попадёт в анналы истории – не менее убедительный довод, чем приказ о штурме. «Джедаи» били ногами, арматурными прутьями и камнями по первым рядам полицейских. Они вытаскивали и выбрасывали вон из пошатнувшихся и поредевших рядов стражей порядка дубинки, щиты, а потом и самих полицейских. Беззащитные, с высоко поднятыми руками, они проходили через улюлюкающую толпу с потерянным взглядом, с них на ходу срывали каски и погоны.

– Не бейте их, полиция с нами! – учтиво попросил пожилой человек в соломенной шляпе.

– Полиция с нами! – свирепо скандировала толпа.

Отколотый от основных сил, отряд полиции отступал за  Дворец, булыжники отскакивали глухими ударами от щитов и касок. Потерявшего шлем сержанта с окровавленным лицом товарищи подняли с асфальта и оттащили в тыл отступающих. Их преследовала большая группа пёстро одетых молодых людей, бесстрастно снимающих всё на мобильники. Машина скорой помощи пыталась  проникнуть к первым раненым. В тот самый момент я заметил, что бампер неотложки почти коснулся знакомого джинсового платья-рубашки, точь-в-точь как у моей дочери. Девушка дёргала за руку знакомого, как мне издали показалось, парня с окровавленной белой повязкой на голове. Я попытался пробраться вперёд, стал звать её по имени, кричать изо всех сил, но скорая двинулась дальше, скрыв дочку от моего взора. Я набрал дрожащей рукой её номер телефона, но в ответ услышал унылый вердикт оператора.

– Показалось! – сказал я Полковнику хриплым голосом. У него был напряжённый и ошалелый взгляд.

Ночь почти поглотила обесточенные и безжизненные этажи Президентского дворца. Телевизионная картинка единственного телеканала, который продолжал передавать события онлайн, была серой и нечёткой. Тени от дрожащего света костров пытались урвать когтями кусок побольше от дворцового фасада вместе с входом. Поговаривали, что Президент, семья и его близкие соратники скрылись то ли на вертолёте, то ли на вездеходах и теперь находятся в горах соседней страны, но никто, даже сайты жёлтых таблоидов, не решался подтвердить информацию. Первый государственный канал ежечасно транслировал короткую запоздалую речь президента, в которой тот выражал недоумение по поводу случившегося и сожалел о людских жертвах и материальном ущербе в результате государственного переворота. В конце выступления он трогательно обращался к родителям с просьбой не пускать детей на площадь, так как полиция может получить приказ о применении оружия. Но никто уже не верил этому седовласому старику с красными от бессонницы глазами и вялыми, как солёные грибы, губами.

Когда мы опять вышли на площадь, издали бросился в глаза краснеющий перед Дворцом непонятный застывший механизм. Вблизи оказалось, что это покорёженная, перевёрнутая на бок пожарная машина с разбитыми стёклами и изрезанными скатами – символ бессилия власти. В Интернете набирал тысячи лайков сюжет об этой самой машине, которая внезапно и некстати появилась, когда штурмующие уже беспрепятственно входили во Дворец. Пожарная затормозила и выплюнула из кабины пожарных, которые разбежались, как ошпаренные, в разные стороны после первых же попавших в машину бутылок и булыжников. Часть толпы бросилась отталкивать заглохшую машину от здания. Несколько парней спортивного телосложения, лица которых скрывали чёрные, как у киношных грабителей, платки, вскарабкались на большой красный бак, словно на подбитую единицу военной техники, и стали победно махать руками. Я спросил у Полковника, когда мы досматривали эти кадры, об истинных причинах бунта:

– Кто за этим стоит, американцы или русские?

– Какая разница, – ответил он. – Ты, извини, рассуждаешь как «пиджак»[2]. Может быть, и те и другие… Такой бардак быстро не рассосётся! А если грянет, не дай бог, гражданская, считай, что нашему футболу кирдык!

От длинной вывески над входом во Дворец остался лишь осколок с буквами «…ент». В костре на мраморных плитках у настежь открытой входной двери, широкой и тяжёлой, догорали обломки разбитых шкафов и стульев. Огонь высвечивал огромные лужи и ворохи бумаг, из которых двое парней подбирали отдельные папки, пробовали вчитываться и бросали их в пламя, допивая по очереди огромную трофейную бутылку шампанского. Все восемь маршей парадной лестницы стали щербатыми, похожими на испорченные меха старого аккордеона. Я разгладил ногой лежащую, как половая тряпка, мокрую розовую растяжку: «… Стучите – и вам откроется!» В скобках – странная подпись: «народная поговорка». Повсюду белели вялые хризантемы, раздавленные тысячами ног, как после траурного шествия…

По окончании штурма кто-то с неоправданным для такого знаменательного события опозданием хотел раздать, но покрыл весь плац цветами – символами революции. Из выведенного через разбитое окно второго этажа брандспойта невозмутимо текла слабая струйка воды. В окнах самых верхних этажей то вспыхивали, то гасли языки пламени. Рядом, в тёмных полых проёмах высоких окон холла, стояли один к одному бесхозные щиты. Мимо них то и дело проходили, задевая остатки шуршащих штор, тёмные фигуры, которые раз за разом выносили стулья, тумбочки и компьютерную технику. Из коротких, обронённых фраз мародёров выяснилось, что скупщики вынесенного добра ждали кварталом ниже.

Вдруг  послышался  звон  разбитой  бутылки, и один из парней у костра стал зазывать пьяным голосом бойцов. Мы подошли как раз тогда, когда парень с перебинтованной рукой громко читал с экрана смартфона новость о первых жертвах революции. Не сговариваясь, мы с Полковником одновременно бросились в сторону бара. Но, не успев отойти на сто шагов от здания, услышали крики о помощи у костра. Из резко затормозившего на мостовую полицейского автофургона повалили спецназовцы в масках, которые стали энергично вязать и заталкивать  сопротивляющихся в двери подъехавшего воронка. Мимо нас по склону каштановой аллеи быстро пронеслось кресло на роликах,  за спинкой которого раздавался пьяный хохот.

«Реакция!» – это слово повторяли репортёры и ведущие всех каналов, в то время как нам варили кофе. Полиция пришла в себя и решила дать свой ответ бунтарям, не теряя времени на зализывание ран. К утру по негласному президентскому указу в комиссариатах полиции начались судебные процессы по задержанным нарушителям порядка. Вот-вот ждали ареста Писателя и лидера ЛГБТ. Назывались цифры раненых полицейских и гражданских. И сразу после этих выдохшихся новостей пришла главная. Я вдруг слабо, но отчетливо почувствовал, как марафонец грудью, тонкую финишную ленточку с тошнотворным названием «смерть». Бармен сделал звук тише: телевизор разносил шум ужасного скрежета лопат коммунальных работников, подбиравших разбитое дворцовое стекло.

Погиб один человек. Телеканалы произносили одну лишь фамилию неизвестного ранее молодого человека. Ни одной детали более… Ни одного кадра избиения его полицией, хотя преступление было совершено на освещённой площади при задержании группы студентов… Ни подозреваемых, ни фотографии убитого… Даже имени-отчества погибшего никто не называл. На страницах жёлтого таблоида развернулся спор о том, действительно ли парня  убили в  указанном месте  или революционеры украли труп из морга, по известному сценарию других цветных бунтов. Только утром поступила полная информация о жертве, но в это время мы с Полковником носились по городу на такси от одной двери районного комиссариата к другой в поисках дочери. Спросили таксиста, не будет ли у него зарядки для затухающего планшета, но тот тщетно рылся в бардачке и глупо улыбался, когда терял управление, видимо, был под кайфом. «Без жертв, без жертв, без жертв…» – въевшаяся в мозги молитва, хранительница моей мечты. Эти слова устанавливали предел терзаний, твёрдую гарантию Небесной матрицы. Невольное их повторение становилось невыносимым в шаге от несчастья, которое могло произойти с дочерью.

– Я нашёл её! – как можно спокойнее произнёс Полковник в микрофон телефона.

Я попытался своим воспалённым воображением сообразить где именно находится Полковник: в камере следственного изолятора или в кабинете начальника. Это был четвёртый по счёту комиссариат, к которому мы подъехали: высокие железные ворота, серое двухэтажное здание с широкими неоштукатуренными полосами красного рябого кирпича и зарешёченными окнами между ними.

– Я сейчас их выведу на пару минут. Она с подругой. Ждут очереди в суде.

В голову ударила горячая кровь, и, выйдя из машины, я сильно пошатнулся. Красный диск солнца поднялся над высоким жилым блоком, холодный и прозрачный воздух щекотал ноздри, как при утренней пробежке по Родне. Непонятно откуда повеяло свежим запахом арбуза. Я отчётливо увидел по ту сторону улицы девушек, которые открыли железную калитку и неуверенно зашагали перед Полковником. Дочери не было. Полковник удивился моим словам.

–      Как тебя зовут? – спросил он девушку с отрешённым взглядом и оторванным грязным воротником белой блузки.

У второй в чёрном, мятом платье, похожем на футболку на вырост, был красно-синий подтёк под правым глазом. Она не показывала ни малейшего интереса к происходящему. Откинув голову назад, девушка в блузке гордо назвала имя и фамилию дочери, то есть мою. Однофамильцы. Мне вдруг безумно, безудержно захотелось обнять, сильно  прижать  к себе это чужое существо с наивным лицом, обезображенным плачем и отчаянием. Неожиданная слабость подкосила ноги и заставила меня прислониться к открытой двери такси.

– Скоты! – сказал Полковник, как только вернулся и сел возле шофёра. – Вторую видел?..  Изнасиловали!

Мы проехали несколько кварталов, и я никак не мог отвязаться от дурных мыслей….

– Нет ничего выпить? – спросил я таксиста.

Калипсо окликнула меня через забор, лишь только я ступил на порог дома с намерением как можно быстрее включить свет во дворе. «Хватит ночи,– говорил я себе,– хватит сомнений и неясности, завтра всё будет по-другому!»

После проведённых на ногах суток я покинул столицу сразу, как только позвонила дочь… Она просила прощения за то, что не нашла возможности набрать мой номер. Их автобус, как и десятки других, завернули с границы обратно, но при паспортном контроле, пограничники отобрали у всех документы и мобильники.

Цыпа и Однорукий сидели за треножным круглым столом под абрикосом и обрадовались мне, как брату:

– Ну, расскажи, что там на самом деле происходит?

Большая лампочка у входа горела белым накалом, видимо, недавно заменили. Однорукий с Цыпой пили мировую, благо и повод подвернулся особый, исторический. Лёгкий ветерок нёс с предгорных виноградных плантаций чистый аромат не до конца убранного урожая изабеллы.

– Ну что вам сказать… Наш Рыцарь действительно удрал с Президентом… То ли вчера вечером, то ли сегодня утром. А вот куда? Горы-то большие…

Калипсо вернулась с кувшином молодого вина и тарелкой нарезанных на четыре части лепёшек и присела на краешек табуретки.

– Толпа на площади сегодня побольше и пострашнее, чем вчера… Так что задержанных освободят и будут новые выборы!

Вино развязало Однорукому язык, он никак не мог скрыть недовольства мэром.

– Понимаешь, не успела президентская задница от кресла оторваться, а мэр уже под чужие знамёна шмыгнул… Да и я – тот ещё перец… Так я же обязан выполнять приказы главы администрации!

Неудовлетворённость лейтенанта коренилась, однако, в финансовой неувязочке. Мэр поручил Однорукому собрать и отправить в помощь столичным революционерам два микроавтобуса с людьми, а заплатил им только половину обещанной суммы.

– По мне, так лучше бы он вообще ничего не давал… Будут дела посерьёзнее, как тогда собирать людей прикажете? Опять за деньги? Я-то точно знаю, сколько давали за рыло в районном штабе!

Однорукий постучал помятой пачкой «Примы» по столу. Возле запотевшего кувшина выпала последняя сигарета. Он театрально покрутил её между пальцами так, чтобы все поняли, что мэр с ним не делился.

– Проворный, гад, успел уже переговорить по телефону и подружиться с этим новым!

Я понял, что речь идёт о Писателе, которому уже пророчили должность премьера.

– И всё ему нипочём! – хмуро продолжал Однорукий. – Сказал, что этот новый, столичный, будет на следующей неделе в Родне ленточку на очистных разрезать! Стены не оштукатурены, а он праздник открытия надумал!

Калипсо налила всем и тихо, оглядываясь по сторонам, сказала:

– Лина у Настоятельницы в Монастыре… Говорят, только вы это никому-никому, – она перекрестилась. – Говорят, её муж с Президентом остановились как раз в том месте, в горах, где наша матушка постриглась…

– Чушь! – отреагировал я, не задумываясь.

– Может, и чушь,– прежним тихим голосом отозвалась старуха, не поднимая глаз и не выдавая обиды. – Но только зря всё это затеяли… Жили как жили, президент как президент… Кто нам ещё церкви будет строить и монастыри ремонтировать? Откуда эта ненависть?… Она стала собирать со стола, нервно стряхивая крошки прямо под стол: – И Линин муж… Чем он вам не угодил? Это всё – от зависти… и от грехов наших тяжких!

Писатель вступил в должность премьера только через две недели. «Торкнутый буревестник революции», как обозвала его «Газета», пролежал всё это время в престижной европейской стоматологической клинике: не выходить же ему на люди с жёлтыми и кривыми зубами! Новость стала достоянием прессы позже, на церемонии присяги, после того как Писатель поцеловал флаг и удивил телевизионную аудиторию сияющей улыбкой. Я понял, что никаких денег мне уже не видать ни от новой, ни от старой власти. Старуха Калипсо была по-своему права: что толку в революциях, если они не идут навстречу надеждам простого человека?

На второй день я отказался от пробежки, сутки напролёт просидел перед телевизором. Перебирая программы, я пытался понять, что же будет дальше. Когда уровень вина в пластмассовой бутыли опускался ниже этикетки, я звал по мобильному Однорукого с новым запасом и упрашивал его взять деньги. Он каждый раз упирался, потом складывал, не считая, шуршащие купюры в карман, оправдываясь:

– Теперь хрен его знает, когда дадут зарплаты и пенсии!

В ток-шоу спорили о конфискации революции, о том, кто был настоящим революционером и кто – провокатором. Приглашённые часто задавались вопросом: знали ли в ЛГБТ, что правые во главе с Писателем используют их втёмную, чтобы скинуть бывшую власть? К вечеру я перекинулся с Катей эсэмэсками.

– У нас каждый может стать премьером,– заключила она с присущей ей субъективностью,– лишь бы зубы были на месте!

Я настежь открыл окно веранды. Ночной воздух села был полон благовонием брожения молодого вина. Вкус и запах виноградного сока тщетно цеплялись за точку невозврата и растворялись в недрах мудрого природного процесса. В то же время погреба домов заполнялись углекислым газом, который за всю историю виноделия убил не одного хмельного  или беспечного селянина. С началом революции Родна, казалось, стала ступенька за ступенькой спускаться в  неосвещённый подвал, окунаясь головой в одурманивающий угар.

[1]контора – жаргонное название спецслужбы на пространстве СНГ.

[2]«пиджак» – гражданское лицо на жаргоне спецслужб.

Comentarii